Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...дая, красивая жена.
VIII
В ПОХОДЕ
Наперерез главной армии, стягиваясь к Можайску, со всех сторон шли
ратные ополчения, от Казани, от Саратова, от Калуги, от Астрахани, от
Рязани. Главную силу таких ополчений составляли стрелецкие войска, а подле
них группировались повинные ратные люди, отряды которых снаряжали
монастыри, богатые помещики, сельские и мещанские общества.
От Рязани вел немалое войско, в тысячу сто человек, стрелецкий голова
Андреев, и с ним шел Алеша Безродный во главе своей сотни, собранной в
вотчине Терехова.
Андреев вовсе не изменился, только в его лохматых волосах появились
серебристые нити да оспенные рябины скрылись под мелкими морщинами.
Невысокий, коренастый, неладно скроенный, да крепко сшитый, он представлял
собою тип русского воина того времени. Рядом с ним ехал Алеша Безродный, а
в стороне, мерно топая по крепкой земле ногами, шла рать.
— Брось кручину, — с убеждением сказал Андреев своему молодому
спутнику, — сам знаешь, нестаточное затеял, так надо скорее вон и из
головы, и из сердца, а не баловать себя. Вот!
— Да ведь не идет! Я больше про нее, не про себя думаю. Радость ли за
немилого идти ей? Сердце рвется!.. — тихо ответил Алеша.
— Стерпится — слюбится! — сказал Андреев. — Не она первая. Девки
всякого любят.
— Невмоготу отказаться.
— А надо.
Надо — это понимал и Алеша, но не мог ничего поделать со своим
сердцем. Томилось оно у него тоскою по Ольге. Разум подсказывал, что ее
свадьбы не миновать, что, может быть, уже совершилась она, а все-таки
какие-то смутные планы роились в его голове, какие-то неясные надежда
поддерживали его дух.
«В войне отличусь, — думал он, — царь честь окажет. Буду челом бить,
чтобы сосватал!»
А если замужем? Он холодел при одной мысли, но опять надежды
шевелились в его душе. Может, князя убьют.
«С нами крестная сила! Сгинь!» — и Алеша крестился при этих мыслях,
но они снова лезли ему в голову и не давали ни сна, ни покоя.
Даже мысли о войне не занимали его.
— Будешь такой совой бродить, — шутил с ним Андреев, — и ляхи тебя
живым заберут!..
У Можайска, у самой границы с Польшей, раскинулись лагерем наши
войска, готовясь к вторжению в неприятельскую землю.
В средине была ставка самого Шеина — огромный шатер и подле него у
входа хоругвь с иконою Божьей Матери. Вокруг шатра ходили с пищалями
стрельцы. Недалеко от его шатра стояли шатры Прозоровского и Измайлова, а
там — Лесли, Дамма и Сандерсона. Весь лагерь был наскоро окопан валом и
огорожен стадами волов, телегами и пушками.
Рязанское ополчение подошло к самым окопам и было остановлено отрядом
рейтаров.
— Нельзя дальше, — сказал их капитан, — надо генералу доложить. Куда
поставить, куда послать!
— Да ну тебя! — отмахнулся Андреев. — Иди, говори! Нам бы передохнуть
с дороги.
— Откуда? Кто?
— С Рязани, скажи!
— А вы тут стойте!..
Андреев кивнул капитану, и тот ушел.
— Шут гороховый, — сказал Андреев, — поди, в двенадцатом году полякам
служил или за свою душу грабил, а теперь у нас! Меч продажный!
— А знатно дерутся.
— Дерутся-то хорошо, да веры в них нет. Вдруг к недругу и перейдут...
что казаки...
В это время вернулся капитан.
— Иди! — сказал он Андрееву.
— Ты за меня побудь, — распорядился Андреев, обращаясь к Алеше, и
пошел за капитаном.
Они прошли почти весь лагерь и вошли в палатку Шеина. Боярин сидел за
столом с Прозоровским и Измайловым. Андреев снял налобницу, перекрестился
на образ, что висел в углу, и низко поклонился воеводам.
— Бог с тобою, — ответил ему Шеин, — откуда? Кто?
— С Рязани... стрелецкий голова Семен Андреев.
— Много людей-то?
— Своих восемьсот да ополченцев триста будет. Над ними Алексей
Безродный, а надо всеми я.
— Пушки есть?
— Две малые только.
— Ну, ну! Станом у заката станете, там место есть, а после с князем
Семеном Васильевичем пойдете, — распорядился Шеин. — С ним вот!
Андреев поклонился Прозоровскому. Тот дружески кивнул ему и сказал:
— Приходи вместе с Безродным в мою ставку.
Андреев вернулся и повел свой отряд на указанное место.
— Князь-то Прозоровский — добрый человек, а боярин не пришелся мне по
сердцу.
— Говорят, он воевода хороший, — сказал Алеша.
— А то в деле узнаем!
Отряд рассыпался и стал торопливо устраиваться. Каждое отделение
устраивалось в общем лагере своим лагерем. Окопов не делали, но
огораживались обозом и ставили у себя сторожевые посты. Андреев с Алешей
деятельно хлопотали со своими служилыми, и через три часа утомленные
ратники уже сидели за горячим толокном.
Андреев с Алешей прошел к Прозоровскому. Тот сидел за длинным столом
с чарою меда в руке. Тут же сидели тысяцкие, сотники, иные стрелецкие
головы и Лесли, с которым Прозоровский был в большой дружбе.
— А, честные воины, будьте здоровы! — приветствовал их князь. —
Садитесь! Мальчик, меда и чары!
Андреев и Алеша отвесили общий поклон и сели.
— Ну, кто из вас с ляхами бился?
— Я, — отозвался Андреев, — в шестьсот двенадцатом году их из Кремля
высаживал!
— Да что ты, князь, — заговорил Лесли, — кто из нас ляха не бил?
Разве безусые.
— А тех выучим. Ха-ха-ха! — сказал со смехом старый воин с выбитым
глазом.
— Да! — изменив тон, серьезно заговорил Прозоровский. — Нам много
дела впереди. Боярин-воевода напрямки к Смоленску придет, а нам надо и на
Белую, и на Рославль, и на Невель, и на Себеж — на все, что по пути будет,
а там и к Смоленску. Силы у нас не Бог весть. Так надо все скоро делать.
— Когда выступим?
— Я думаю, завтра еще дать передохнуть, да и, благословясь, прямо к
Серпейску идти, благо ляхи еще промеж себя дерутся.
— Верно, — сказал Лесли. — Я бы уже завтра тронулся.
— Ну, надо и людишкам отдохнуть, а там выпить! Пейте, гости дорогие!
Гости стали пить. Алеша не отставал от прочих, думая затопить свою
тоску. Почти до полуночи длилось пирование, когда гости встали наконец и
попытались двинуться в путь.
Алеша вдруг почувствовал прикосновение к своему плечу и услышал
голос:
— Друже, не ты ли Алексей, кабальный Терехова?
Алеша задрожал, узнав голос Михаила Теряева. «Что ему нужно?» —
подумал он и сдавленным голосом ответил:
— Я. А ты кто?
— Я-то? Князь Теряев, Михаил, — ответил князь, которого Алеша едва
различал в темноте, — может, помнишь? А я тебя не забыл с того времени,
как боярина из полона выручил. Лицо твое тогда приглянулось мне.
— Спасибо за ласку, — проворчал Алеша и быстро отошел от князя.
— Вот тебе на! — воскликнул с изумлением Михаил. — Что я ему сделал
такого?
А Алеша вернулся в свой шатер и, сев на землю, где ему была постлана
солома, сказал Андрееву:
— Разлучник-то мой здесь... с нами вместе.
— Ну и ладно! — сквозь сон ответил Андреев.
Но для Алеши это была мученическая мука. Он чувствовал, что с князем
ему придется и говорить, и сталкиваться; сознавал, что князь ничем не
виновен пред ним, и в то же время не мог победить свою ненависть к нему.
Целый следующий день он не выходил из своего шатра, боясь роковой
встречи, а когда заиграли в трубы поход, выстроился со своею сотнею в
стороне от князя, которого заприметил во главе войска. Прозоровский велел
ему соединиться с другими отрядами и надо всеми дал начальником дворянина
Аверкиева, старого заслуженного воина. Войско выстроилось и выступило в
неприятельскую землю.
Началась военная страда. Князь Теряев на время забыл и про Людмилу, и
про свою любовь. Новизна обстановки, участие в настоящей войне заняло его
ум и сердце.
Войско Прозоровского подвигалось медленно. Дороги почти не было:
наступила осень, и ее размыло дождями. Дождик лил без перерыва, и войско
шло, шлепая по грязи.
— Зелье береги! — раздавались постоянные приказания, но по такой
погоде трудно было уберечь порох — у стрельцов он был просто насыпан в
мешок вместе со свинцовой сечкой, и, как его ни прятали, сохранить сухим
не было никакой возможности.
Уже месяц, как с малыми остановками двигалось войско, а врага все не
было. Случались по дороге деревни и села, мелкие города. Русские без боя
занимали их, грабили, а затем шли далее, оставляя за собой смерть, слезы и
разорение.
Прозоровский то и дело посылал Теряева с его конным отрядом на
разведки. Князь рыскал по узким тропинкам, по непроходимым дорогам и
возвращался к Прозоровскому.
— Ничего не видать. Стоит деревнюшка, и в ней с полсорока домов. Взял
я языка, пытал его: никого нет!
— Нет — и слава Богу, — говорил Прозоровский, — побережем людишек
наших подоле!
Князь вздыхал и говорил Эхе:
— Иоганн, да что это за война! Вот уже месяц идем, и хоть бы что.
Только, словно разбойники, жжем да грабим.
— Ха-ха-ха! — смеялся Эхе. — Подожди, и война будет!
— Скучно!
Но, кроме скуки, становилось и трудно. Дождь и холод донимали людей.
Есть приходилось только холодное и сырое, потому что нельзя было развести
костер при такой погоде. Люди стали болеть цингою.
Однажды Теряев выехал на разведки, как всегда, вместе с Эхе. За день
перехода должна была находиться крепость Белая — первая крепость, где было
войско.
Крошечный отряд Теряева выехал с опушки леса, и вдруг Эхе резко
ухватил княжьего коня за узду и осадил назад.
Князь вздрогнул от радости и посмотрел в сторону, куда указывал Эхе.
На полянке подле высоких, одиноко растущих кустов верхом на лошади сидел
всадник и осторожно оглядывался по сторонам. Длинное копье торчало у него
из-за спины; в руках была пищаль. Князь не выдержал. Не успел Эхе
опомниться, как Михаил рванул коня и помчался на одинокого всадника,
высоко подняв в руке тяжелый чекан.
Всадник увидел его и навел пищаль. Пуля прогудела над головою князя.
Он подскочил уже к всаднику, тот уклонился от удара и выхватил саблю. В
тот же миг из-за куста выскочили шесть других всадников и бросились на
Теряева.
— Матка Боска! Пан Иезус! — кричали поляки, скача и махая саблями.
Князь, не помня себя, махал чеканом, и тот со свистом резал воздух.
Вдруг его конь вздыбился и с криком повалился наземь — подлый удар подсек
ему задние ноги. Однако князь успел вскочить на ноги.
— Держись, князь! — раздался в это время голос Эхе, и он бурею
налетел на поляков со своими двадцатью воинами. Поляки рассеялись.
Князь перевел дух и весело сказал:
— Нигде не ранен!
— А коня загубил, — угрюмо ответил швед. — Эх, воин! Чуть ты и себя
не погубил!.. И все по глупости.
Князю стало совестно.
— Ну, да что, — усмехнулся Эхе, — едем назад скорее, скажем воеводе.
Может, тут и засада есть! Эй, Терентий, отдай князю коня, а сам пешим иди.
Да сними с княжьего коня сбрую!
И они поскакали с вестью о неприятеле.
Прозоровский приготовился к битве. Он разделил войско на фланги и
центр, отвел часть в резервы и двинул вперед артиллерию. Но враг оказался
ничтожным: пред крепостью выстроилось все войско — восемьсот жолнеров да
человек триста пехоты.
Прозоровский ударил на них и смял в мгновение ока. Они бросились в
крепость и на плечах внесли за собою русских. Князь Теряев опьянел от
крови, дыма и криков. Как безумный, носился он по узким улицам крепости и
бил тяжелым чеканом направо и налево. Кровью залились улицы. Крепость
пылала.
Спустя час Прозоровский чинил допрос пленным:
— Знает ли король ваш, что мы войной идем?
— А мы откуда знаем. Пришли холопы, говорят, войско идет. Мы и встали
на защиту, а дальше ничего не знаем.
— Вешать! — распорядился Прозоровский, и шестьсот жолнеров были
повешены после мучений.
Прозоровский отдохнул неделю и двинулся дальше.
От Шеина прискакал гонец с вестями. Боярин взял Серпейск, Дорого буж
и подошел уже к Смоленску, куда ждал и князя.
— Будем, будем! — ответил Прозоровский. — Пусть он Смоленск берет.
Войско двигалось дальше, и Теряев уже увидел войну. Брали Невель,
Рославль, Почеп, Трубчевск и Себеж. Поляки, один против десяти, сражались
с отчаянной храбростью и жестокостью. Несколько взятых ими пленных
вернулось с отрубленными руками и отрезанными ногами. Русские платили тем
же.
Однажды Эхе захватил языка. Это был маленький рыжий еврей. Эхе
привязал его за шею веревкою и, сидя на коне, привел его в стан.
Полузадушенный еврей долго не мог опомниться.
— А ну-ка, дайте ему плети понюхать! — сказал Прозоровский.
— Ай, ну! — закричал еврей. — Зачем бить! Я все скажу, что знаю!
Пусть меня спрашивают!
— Откуда ты? Куда шел?
— Откуда? Меня пан Заблоцкий послал. «Иди, — говорит, — в Смоленск,
скажи, что мы идем!»
— Кто «мы»?
— А пан Заблоцкий и его гайдуки!
— Много?
— У-у! Много! — И еврей даже зажмурился и поднял руки.
— А по какой дороге? Далеко отсюда?
Еврей показал. Это были первые поляки, заведомо шедшие на войну.
Прозоровский устроил засаду и врасплох напал на отряд Заблоцкого.
Победа далась без труда. Двадцать восемь пушек и восемьсот гайдуков
сделались добычею русских.
Ликующий Прозоровский пошел дальше.
— Ежели мы их так бить будем, то, смотри, в январе в Варшаву придем.
— Ну что еще под Смоленском ждать! — говорили другие начальники.
— А будь там не Шеин, что у всех на шее, — ответил Прозоровский, —
так Смоленск уже взяли бы.
Был ноябрь месяц, когда Прозоровский с войском подошел к Смоленску,
под которым уже стоял Шеин со своим помощником Измайловым и иностранцами.
Прозоровский прошел к Измайлову.
— Как дела? — спросил он Измайлова и стал расхваливать свои
подвиги. — А у вас что, Артемий Васильевич? — окончил он.
— И не говори! — Измайлов махнул рукою. — Мы с боярином — что волки в
одной яме: одни ссоры. Мы скажем одно, а он сейчас другое, хоть бы сам о
том думал раньше. А цари пишут — жить в мире! Беда! Окопались и ждем,
когда ляхи одумаются и помощь пришлют. Два раза уже Смоленск взяли бы!
— Ты здесь, князь? — вошел в ставку молодой Черкасский, который был
на посылках у Шеина. — Боярин тебя и Артемия Васильевича на совет зовет!
— Будем сейчас! — ответил Измайлов и сказал Прозоровскому: — Пойдем,
князь.
В большой палате сидел Шеин. При входе Прозоровского он встал и
дружески поцеловался с ним.
— Спасибо, князь, на старании государям! — сказал он. — Садись теперь
советчиком нам. Видел Смоленск?
— Снаружи, боярин, крепость добрая!
— Что? — торжествующе сказал всем Шеин. — Говорю и я! Иначе, как
измором, не взять ее. Стены не пустят.
— Мы стену-то, почитай, проломили с юга, — сказал Сандерсон, — чего
ждать?
— Ну, ну! А я говорю — измором брать! А созвал я вас на то, чтобы
князю место указать! — решительно сказал Шеин.
Все смолкли.
— По мне, стать ему станом на Покровской горе, — решил Шеин. — Ты,
Артемий Васильевич, укажи место.
Крепость Смоленск, против поляков укрепленная еще Борисом Годуновым,
была по тому времени одною из сильнейших крепостей. Боярин Шеин, сдавший
ее в Смутное время полякам, знал ее силу и потому избегал бесполезного
штурма, решив вести правильную осаду. Она стояла на берегу Днепра, и Шеин
прежде всего занял оба берега. Прямо пред воротами крепости, у моста, на
высотах он поставил Матиссона с сильным войском, на северо-западе стал сам
с Измайловым, на северо-востоке поставил Прозоровского, занявшего
Покровскую гору, а вокруг с южной стороны широким полукругом расставил
станы под начальством Лесли и Дамма и приказал оттуда громить стену из
пушек. С каждым днем он суживал и суживал осадное кольцо, зорко оберегая
крепость от посторонней помощи, и жителям Смоленска приходилось все
тяжелее.
— Знаю, что делаю! Знаю, что делаю! — хвастливо и упорно твердил
Шеин, когда все советовали ему идти на приступ. — Приступу будет время!
Страшные холода мучили и изнуряли войско. Осада едва ли не тяжелее,
чем для поляков, была для русских, но Шеин продолжал упорствовать в своем
плане.
Теряев и его молодые товарищи бездействовали и роптали.
— Доколе, — жаловались они Прозоровскому, — нам без всякого дела
быть?
— А вот подождите, — усмехался он, — приедет король с поляками!
И действительно, всем казалось, что Шеин словно нарочно медлил с
окончательным приступом, потому что обороны крепости уже нечего было
бояться.
IX
ДВОРЕЦ И МОНАСТЫРЬ
Тихо, строго и чинно было в Вознесенском монастыре. Временно
смирилась мать Михаила, Марфа (игуменья Ксения). Поняла она, что не под
силу ей бороться с Филаретом Никитичем, и отступилась с наружным смирением
от власти. Ее друг и наперсница, старица Евникия, томилась в Суздальском
монастыре, и государыня редко получала о ней весточки.
Все, кто прежде приходил к ней на поклон и простого царского приказа
не слушался без ее благословения, перешли на сторону патриарха. Только
князь Черкасский еще прямил ей, да хитрый Шереметев нет-нет да и навещал
ее в ее келье.
— Ой, не лукавь ты, Федор Иванович, — говорила Ксения, — что тебе во
мне, смиренной?
А он бил ей челом и со вздохом говорил:
— Счастье и мир ушли с тобою. Больно тяжела рука у владыки! Гляди,
все стонут. Одним монастырским житье, а прочие волком воют. Не две, а
четыре шкуры дерут: и с сохи, и с общины, и за соль, и за дорогу, и
палубные, и за водопой. Больно уж строг владыка!
Слаще меда были такие речи для Ксении, но, опустив глаза вниз, она
смиренно говорила:
— Отошла я от дел мирских. Ему лучше они ведомы.
Тем не менее стороною она всегда узнавала про дела государские и в
душе таила воспоминания о былой власти.
И теперь, когда царь приехал к ней тих и светел лицом и, земно
поклонившись, поцеловался с нею, она знала уже государевы новости.
— Отчего ты светел так? — спросила она царя.
— Радость велика, матушка, — ответил царь, — кругом врагов одоление.
Боярин Шеин и князь Прозоровский уже под Смоленск пришли. Слышь, и
Дорогобуж отвоевали, и Белую, и Серпейск, и Почеп, и Невель.
— Пошли Бог, пошли Бог! — тихо сказала Ксения, перебирая четки.
— А ныне пишут, что их воеводу Гонсевского отбили.
— Радость, радость, — сказала Ксения, — завтра закажу молебствие
отслужить Владычице. Наши молитвы тоже, может, до Нее, Царицы Небесной,
дойдут. А ты бы с царицею нас пожаловал, помолился бы вместе!..
— Непременно, матушка!
— А то совсем забыли меня. На смех Филарет Никитич меня в сане
возвеличил, а всю радость отнял у меня: и сына любимого, и дружбу рабскую.
Лицо Михаила покраснело, он потупился, а Ксения, подняв на него свой
блестящий взор, продолжала:
— Теперь ты хоть ради радости милость мне оказал бы. Верни мне
Евникию! Что тебе в ее немощи! А мне она — утеха велия. И за что казнишь
ее? Что она — мать Бориске да Михаиле? Так они тебе, как ты, служили и за
тебя кару приняли. Не любы были отцу твоему твои други. Оставил он тебя
одного и над тобой! верх взял. Млад ты был тогда, а теперь муж. Покажи им
мощь свою!
Голос Ксении все крепчал; глаза ее горели живым огнем. Царь снова
подчинился ее власти и подумал: «Что же, и правда. Велики ли беды
Салтыковых? Может, и впрямь о Хлоповой как о порченой думали, меня же
ради. А мать их и ни при чем. Крут батюшка!»
Он поднял голову, и в глазах его сверкнула решимость.
— Ладно, матушка, — сказал он вставая, — сделаю, как ты хочешь. Ради
старости верну Евникию тебе в утешение и Михалку с Бориской ворочу. Жди!
Лицо Ксении осветилось торжеством.
— Узнаю царя! — сказала она в ответ. — Спасибо тебе, сынок, на
утешении! — И она поясно поклонилась сыну.
Тот упал ей в ноги.
— Прости, матушка!
Ксения проводила его во двор монастыря и вернулась бодрая и радостная
в свою келью.
Михаил сказал Шереметеву, вернувшись из монастыря:
— Хочу добрым делом добрые вести отметить. Напиши указ, по которому я
прощаю вины братьям Салтыковым и ко дворцу ворочаю, и чтобы мать их из
Суздаля назад в Вознесенский перевели!
Шереметев поясно поклонился, а у дьяка Онуфрия затряслись руки при
таком приказе.
— А как же владыка? — пролепетал он, но Шереметев только грозно повел
на него очами.
На другой день отстоял царь раннюю обедню и прошел в свой деловой
покой до отъезда в Вознесенский монастырь дела послушать; вдруг в этот
покой вошел Филарет не по чину быстро.
Михаил спешно вскочил и упал ему в ноги. Патриарх благословил его и
затем, принимая из рук своего боярина свиток, протянул его царю и сухо
сказал:
— Это нельзя!
Царь смутился.
— Прости, отче, меня просила матушка, и я обещал ей на радостях!
— Нельзя! — проговорил патриарх. — Воры и прелестники не могут
вернуться к престолу. Мы не ложно судили! Слово государево должно быть
твердо, иначе где ему вера! Милости его велики, но и гнев его страшен!
Иначе что? Баловство! Скажут: ради меня казнили, ради нее простили! Нет
моего благословения, нет!
Он кинул свиток на стол.
Царь беспомощно опустил голову.
Филарет снова заговорил:
— Прости их, верни их, и они затеют крамолу. Не будет покоя у твоего
трона. Опять произвол. Ксения ищет смуты не по сану своему. Ты хотел к ней
в монастырь ехать?
— Молебствие за победы она служить заказала, — только ответил царь.
— Не надо! Свою опалу показать ей надо. Кто есть? — обернулся
патриарх к своему боярину.
Тот выбежал и тотчас вернулся назад.
— Окольничий князь Теряев!
— Зови! А ты наказ дай! — предложил Филарет царю.
Князь Теряев вошел и отбил поклоны. Царь обернул к нему побледневшее
лицо и сказал:
— Иди в Вознесенский монастырь. Скажи нашей матушке: быть не можем...
недужится!
Теряев вышел.
Ксения готовилась к торжественной встрече царя. Далеко вперед были
высланы служки, чтобы издали заметить царский поезд; но время шло, а
поезда все не было видно. Ксения волновалась. Ударили по церквам к обедне,
а царя все не было, и Ксения делалась все беспокойнее.
«Неужели и тут Филарет поперек стал, прознал про его обещание и
удержал?»
Горькая усмешка сжала ей губы. Крут и властен патриарх, но она
поборется с ним!..
Вдруг появился служка с докладом:
— Едет, мать игуменья!
Ксения встрепенулась.
— Звоните в колокола!..
— Не царь, а посол царский!..
Лицо Ксении побледнело.
Через несколько минут пред нею стоял царский окольничий, князь
Теряев, с царской оговоркою, что за недугом легким на молебствии
царь-батюшка быть не может.
А спустя какой-нибудь час от Филарета принесли свиток и в нем строгий
наказ, чтобы в дела государские она, Ксения, не совалась.
«То не бабьего ума дело. Ежели же тебе и за молитвами досуга много,
то есть дальние обители, где смятенному духу для размышлений вельми
укладно будет».
Потемнела как туча Ксения и... смирилась...
В тот же вечер был у нее князь Черкасский и тяжко вздыхал, сочувствуя
ей.
— А теперь, ежели его ставленник Смоленск возьмет, еще круче повернет
владыка! — сетовал он.
Действительно, владычество Филарета приходилось всем в тягость, хотя
и было оно во славу родины. Слишком тяжкими поборами обложил патриарх все
сословия, особенно крестьян и посадских. Светские люди жаловались на
духовенство, которое, напротив, пользовалось всякими льготами; но роптало,
в свою очередь, и духовенство, в личной расправе с которым Филарет был
беспощаден. Не только попов, но даже архиереев учил он свои жезлом, и
нередко до крови.
Тяжко было и малодушному Михаилу, которому Филарет оставил охоту,
богомолье да теремные дела. Все писалось от имени Михаила — и приказы, и
наказы, но ничего не решал он сам, без патриаршего слова и указа.
А Филарет все горделивее подымал свою голову, зовя себя в то же время
смиренным иноком.
В неустанном труде проходил его день, в долгой молитве проводил он
ночи. Его глубокий ум умел обнимать все разом, зоркий глаз видел больше
всех окружающих. Это был изумительный человек, и история мало отвела ему
места. Его характер и его государственный ум несомненно унаследовал его
великий правнук Петр.
Немудрено, что личность Филарета подавляла собою все окружающее и
царь Михаил не имел силы противостоять воле своего отца, тем более что тот
еще и был облечен.
X
НОВАЯ ГРОЗА
Заскучал на Москве боярин Терехов-Багреев. Хоть и были для него
отведены просторные хоромы и слуг было довольно и хоть князь постоянно
заботился о своем друге-госте, а теперь и свойственнике, все же боярин
чувствовал себя как в гостях. Помолился бы он, да своего попа нет; взял бы
палку, пошел бы по двору — на чужих холопов кричать негоже. По Москве
пойдет — все чужие; не то что в Рязани! Там выйдет боярин — всякий шапку
ломит, со всяким поговорит; не базар пройдет — все посмотрит, поторгует.
Глядь — и день прошел.
Однажды, трапезуя вдвоем с женою (Ольга уже в своем терему жила со
свекровью), Терехов отодвинул от себя миску и сказал:
— А что, Ольга, не пора ли нам и ко двору? А?
— Как ты, Петр Васильевич! Твоя воля!
— Знаю, что моя, — ответил боярин, — я тебя спрашиваю: заскучала ты
или нет?
— Скучно, Петр Васильевич, да Олюшку жаль: как подумаю, что
расстаться надо, сердце щемит! — И боярыня слезливо заморгала глазами.
— Глупости! На то она и девка, чтобы из дома уйти, на то и растили.
— Знаю, Петр Васильевич, а все-таки тяжко, ой как тяжко! — И боярыня
закрылась рукавом и заплакала.
— Глупости бабьи! Едем на неделе, и сказ весь. Готовься, а я князю
скажу!
Он поднялся, тяжело сопя, и прошел в опочивальню, а боярыня позвала к
себе Маремьяниху и стала с нею печалиться.
— И, Олюшка, — зашамкала старуха. — Не на век расстаешься, матушка.
Еще не раз свидитесь, а дом бросать тоже не след! Разворовали, поди,
холопы добро все.
— Не зн
...Закладка в соц.сетях
